Речь Президента Императорской Академии наук, Попечителя Санкт-Петербургского учебного округа, в торжественном собрании Главного Педагогического института 22 марта 1818 года

Cлово к читателю
Очередной номер «Тетрадей по консерватизму» продолжает обозначенную номером предыдущим траекторию движения в глубины нашего прошлого. Там была предпринята попытка в столетнюю годовщину «Великой Русской Революции» продумать ее истоки, причины и последствия с помощью обращения к двум ключевым текстам о русской интеллигенции – сборникам «Вехи» (1909) и «Из глубины» (1918). В этом номере мы решили спуститься еще на сто лет назад – в год 1818-й, с тем чтобы попытаться заново прочесть и заново оценить один полузабытый текст. А заодно вспомнить и его автора.

   Текст, которым открывается этот номер, – это «Речь Президента императорской академии наук, Попечителя Санкт-Петербургского учебного округа, в торжественном собрании Главного Педагогического института 22 марта 1818 года». Автор – Сергей Семенович Уваров – впоследствии (с 1833 по 1849 год) министр народного просвещения и создатель государственной идеологии «официальной народности». Но мало ли в России XIX века было министров, которые много чего наговорили по тем или иным торжественным поводам? Почему же речь С.С. Уварова двухсотлетней давности заслуживает даже сегодня особого внимания?

Полноценным, но, конечно, не исчерпывающим ответом на этот закономерный вопрос является весь номер. А в этом кратком уведомлении я позволю себе поделиться с читателем собственным пониманием актуальности той стародавней уваровской речи.

   Оценим для начала, каков повод. А это – учреждение в Главном педагогическом институте двух новых кафедр для преподавания «восточных языков» и возобновление кафедры истории. Казалось бы, событие вполне рутинное и даже совершенно локальное. Но почему же столь высокопоставленная персона сочла необходимым отметить его не только собственным присутствием, но и хорошо продуманной, изящно артикулированной и местами нескрываемо эмоциональной речью?

   Можно предположить, что С.С. Уваров, завершая период своей жизни беззаботного интеллектуала, совмещающего почетные должности с упражнениями в остроумии в составе пародийного «Арзамасского общества беззвестных людей» (которое он сам же и придумал и в котором участвовал под псевдонимом «Старушка»), решил публично предстать уже в новом статусе. Тридцать два года – это по тем временам возраст и в жизненном, и в карьерном смысле серьезный. Самая пора заявить о себе как о государственном муже, способном влиять на судьбы горячо любимого Отечества. И место для этого он выбрал вполне подходящее: институт готовил школьных учителей – воспитателей нации.

Тетради по консерватизму № 1 2018
Речь Уварова обозначает начало решительного поворота как в государственном мышлении, так и в настроениях общества. Причем поворота и в пространстве, и во времени. Уваров предлагает России, замирившей Запад с помощью Священного союза, развернуться на Восток и начать сближаться с цивилизациями Китая, Персии, Индии, Турции, арабского мира.

   Сближаться, изучая их великое культурное наследие и осуществляя «мирную экспансию» с помощью того, что сегодня принято обозначать как soft power. «Времена завоеваний, – утверждает Уваров, – протекли <…> Завоевание без уважения к человечеству, без содействия новых, лучших законов, без исправления состояния побежденных – тщетная, кровавая мечта».
Но что же это за «мягкая сила», которая покоряет без насилия? Точнее – «может некоторым образом освятить право сильного и народное славолюбие».

   Ответ Уварова: «Никакая сила человеческая не может более противоборствовать могущественному гению Европы. В общем просвещении находится залог общей независимости». Не похоже ли это – наверняка спросите вы – на приснопамятного Френсиса Фукуяму с его «концом истории»? Неужели все то же западническое Ex Occidente Lux?

   Положим, в «общем просвещении» сходство действительно есть. Но на счет
«конца» – все ровно наоборот. Уваров приветствует возобновление кафедры истории потому, что история есть начало и источник государственной мудрости. Состоящей в том, чтобы ясно понимать, в какой фазе своего развития данный народ со своей государственностью находится. И, следовательно, управлять народом соответствующим образом.

   «Государства имеют, – убежден Уваров, – свои эпохи Возрождения, свое младенчество, свою юность, свой совершенный возраст и, наконец, свою дряхлость. Наблюдение сих больших перемен – первый долг попечительного правительства. Желание продолжить один из сих возрастов далее времени, назначенного природою, столь же суетно и безрассудно, как желание заключить возмужающего юношу в тесные пределы младенческой колыбели. Теория правительства в сем случае по- ходит на теорию воспитания».

   Да, в этом пассаже можно услышать отголоски и Джамбаттисты Вико, и Иоганна Готфрида Гердера. А можно почувствовать и предвестие Николая Данилевского. Но так же – позвольте мне такую гипотезу – с помощью этого пассажа можно попытаться объяснить дальнейшую эволюцию Уварова. Понять, как страстный проповедник «европейского просвещения» всего через пятнадцать лет оказался изобретателем знаменитой триады «Православие, Самодержавие, Народность». Верна ли моя гипотеза или, может быть, нам важнее узнать, не «как», а «почему»? Проверьте: номер перед вами.

 

Министерство духовных дел и народного просвещения, учредив в Главном педагогическом институте две кафедры для преподавания восточных языков, по Высочайшему повелению призвало из Парижа господ Деманжа и Шармуа, образовавшихся там наставлениями известных ориенталистов Сильвестра де Саси, Ланглеса, Шези и др.

Приличным казалось ознаменовать открытие сих кафедр особенным торжеством вместе с возобновлением кафедры истории, порученной профессору Раупаху.

Президент Императорской академии наук, по должности попечителя С.-Петербургского учебного округа, нашел себя тем более обязанным участвовать в сем торжестве, что он давно желал преподавания восточных языков в России, основанного на твердых и прочных началах, а преподавание истории почитал всегда главным делом народного воспитания.

Рассуждая о предметах, равно важных для всех, президент Академии наук говорил, как мыслил. Слава монарху, благоприятствующему беспристрастным исследованиям всех истин и скромному излиянию каждого чувства души!

Государь Император, великодушный покровитель всех общеполезных знаний, ныне щедрою рукою открывает новое поприще, новые пути в святилище наук и просвещения. Да будет наша первая мысль, наше первое чувство – признательность к нему, к нашему великому монарху, который герой в порфире, гражданин на троне, миротворец на поле брани, законодатель и просветитель, блистает под эгидою святой веры и святого человеколюбия; к монарху, коего глава украшена первою диадемою в свете и который в Древнем Риме заслужил бы от равных скромный, но славный венок гражданской доблести.

Но как можем мы достойно изобразить наши чувства? Чем можете вы, юные питомцы, заплатить ему за столь великие милости? Чего требует он от нас в замену толиких щедрот? Он требует вашего собственного благополучия; он требует свободного стремления к добру, благородного порыва ко всему прекрасному и полезному. Он хочет вложить в ваши сердца глубокое чувство вашего будущего звания в обществе. Он желает, чтобы, приняв по мере ваших сил искру того дивного огня, коим горит Его высокий дух, вы с обновленною душою рассылались по пределам отечества и чтобы, следуя данному вам направлению, сообщая другим поколениям здесь почерпнутое образование, вы всегда показывали вашим будущим писателям соединение всех лучей религии и наук в один благодетельный источник истины и света.

Я не почитаю нужным пространно излагать пред вами, милостивые государи, всю важность открываемого ныне курса восточных языков. Вы знаете, какое место Восток занимает в истории. Восток – первая колыбель, первое поприще лучшего бытия, первый свидетель падения рода человеческого. Из Азии проистекали все религии, все науки, вся философия. Она одна сохранила чудесный дар производить все большие явления морального мира; там находили мы истинный, единственный источник всеобщего просвещения, и кто мог бы не гореть желанием созерцать вблизи богатства сего неисчерпаемого рудника ума человеческого?

К сему имеем мы один способ: восточные языки. Вообще языки суть памятники времен, предшествовавших истории. Узнать язык народа – значит узнать весь ход его образования. В недрах сих дивных составов лежит, так сказать, печать, отличающая один народ от другого. Чем совершеннее язык, тем народ ближе к просвещению. Сличение языков может изъяснить происхождение и сродство народов между собой; и если б по непредвиденному случаю могли когда-либо исчезнуть с лица земли все памятники истории, тогда следы времен прошедших остались бы только в самых диалектах, в их взаимных сношениях, в их внутреннем образовании; и тогда б мы судили о политической судьбе народа по совершенству грамматических форм ему принадлежавшего языка.

Но знание языков остается без цели и без важности, если мы ограничиваемся сравнительною номенклатурою или собранием пустых звуков. В нынешнем состоянии общих познаний слова суть не что иное, как знаки мыслей; следовательно, языки – только средства к достижению новых познаний или, лучше сказать, путеводители к новым понятиям. Высшая филология стремится к единству. Только те языки заслуживают наше внимание, которые имеют свою собственную словесность. В большом количестве языков мира весьма немногие могут называться коренными не столько потому, что от них произошли другие языки, как потому, что они сильно действовали на просвещение всего мира.

Языки без литературы – то же самое, что народ без истории. Не все люди в сложности составляют человечество; не все языки принадлежат к филологии. Один греческий язык с происходящим от него латинским дает нам ключ к познанию всего западного мира; таким же образом арабский язык в соединении с языком Персии – ключ всей западной Азии и был долго ключом к познанию всей восточной древности. С тех пор как мы обогатились знанием санскрита и всех диалектов Индии, средняя сфера азиатских языков, без сомнения, изо всех важнейшая, каждый день более и более привлекает любопытство и внимание. Если к сим коренным языкам мы прибавим, с одной стороны, еврейский, а с другой – наречия племени татарских и, наконец, язык